Как карты из инструмента угнетения превратились в способ борьбы

И как современная контркартография борется с неравенством.

Картография как наука всегда была политическим инструментом. С ее помощью империи закрепляли свои границы и делили колонии, а толчком к развитию этой науки были войны. После Второй мировой войны представители левой академической среды предложили пересмотреть картографию, а вместе с ней и классические географические атласы. Что из этого вышло, рассказывает исследовательница Маша Дмитрук.

Чтобы не пропустить новые тексты Perito, подписывайтесь на наш телеграм-канал и инстаграм.

Запечатлеть — значит овладеть

Мы воспринимаем карту как инструмент запечатления существующей реальности. Но мир, изображенный на современных картах, — изобретение эпохи модерна. Сейчас сложно представить карты, например, без государственных границ. Но как средневековые государства определяли свои границы, если тогда еще не было точных карт?

Весьма условно. До Нового времени в Европе не было государственных границ. Франция заканчивалась там, где кончались поля и деревни вассалов французского короля. Крестьяне знали сами, где своя пахота, а где соседская. Лежащие между ними леса и реки часто никому не принадлежали и служили естественными преградами, надобности в пунктах погранконтроля и картах не было.

Карта Европы, 1643 год
Joan Blaeu

Только в XVII веке национальное государство стало господствующей формой политического устройства в Европе. За формированием государств последовал процесс защиты территорий, начались территориальные споры, связанные даже с ненаселенными землями. У стран стали появляться границы.

Большинство дошедших до нас европейских географических карт вплоть до эпохи Нового времени делятся на mappa mundi (карта мира) и портуланы — навигационные карты для торговцев и мореплавателей.

Торговые карты использовали для ориентации. Они охватывали определенный регион, чаще всего акватории Средиземного моря, и довольно аккуратно изображали береговую линию. Авторы mappa mundi не стремились в точности повторить географические очертания, но давали законченную и гармоничную схему мирового устройства. Карты выглядят так фантастически не потому, что их «нормально» нарисовать не могли, а потому, что у их авторов была другая цель — ответить на вопрос: «Что есть мир?».

В Новое время благодаря географическим и научным открытиям mappa mundi начали более точно отображать пространства. Если в Средневековье mappa mundi была способом охватить загадочный, неизвестный мир, то в Новое время она стала моделью захвата мира реального.

Mappa mundi «Эбсторфская карта». Самая большая по размерам карта XIII века из сохранившихся до XX века средневековых карт мира. Утрачена во время бомбардировки Ганновера в 1943 году
Wikimedia

В XVI–XVIII веках карты превратились в один из инструментов планирования колониальных поселений. Сперва территорию исследовали картографы, которые вели учет пригодных для возделывания земель, а затем поверх схем расчерчивались контуры будущих провинций. В это же время власти европейских стран начали разрабатывать земельные кадастры и разметки.

В России этот процесс запустила Екатерина II, и он назывался Генеральным межеванием. Именно в этот период в западном мире закрепляются границы — не только между государствами, но и между регионами. Например, в США в это время была проведена граница между Пенсильванией и Мэрилендом, ставшая век спустя рубежом гражданской войны.

Генеральная карта Санкт-петербургской губернии. Копия рукописного атласа 1794 года чертежной Межевого департамента
РНБ

По стопам этого процесса в течение всего XIX века шел колониальный раздел мира: российская и британская армии встречались на границе Афганистана, французские войска захватывали Африку. К концу века европейские империи раскроили бóльшую часть мира. Картографы, следующие за армиями, сразу описывали новые земли, а путешественники вскоре отправлялись их изучать. Так, германцы дошли до истоков Нила и вулкана Килиманджаро, британский журналист и колонизатор Генри Стэнли исследовал акваторию Конго, российский географ Николай Пржевальский — Тянь-Шань и Тибет.

В эту эпоху карты начали распространяться среди широкой публики, появились атласы. Государство, академия и армия, закрепившие в картах мир как свою собственность, спешили передать это знание подданным. Карты стали элементом государственной идеологии.

Критическое значение картография приобрела во время Первой мировой войны: от качества изображения зависел успех операций на земле. Карты должны были фиксировать каждую мелочь в ландшафте, которая может повлиять на ход боевых действий. В конце войны в арсенал военного картирования ввели аэрофотосъемку. С помощью фотографии и воздухоплавания удалось достичь требуемой детальности.

Cатирическая карта Европы, 1914 год. Автор Г. Карл Леманн-Дюмон
Wikimedia

Вскоре перед теоретиками картографирования встал вопрос, в чем заключается сущность картографии и что отличает ее от фотографии или простого черчения. Ответ на него появился лишь в середине XX века. В 1950-х известный географ Артур Г. Робинсон предложил свою концепцию картографии. По его мнению, главной задачей картографа стал поиск способа, который наиболее эффективно донесет до читателя заложенный в карту смысл. Исследователь считал неважным, какую именно информацию несет карта, заботой картографа должна быть ее визуализация, художественная, но вместе с этим инженерно точная.

Географы против карт

На 1960–1970-е годы пришелся расцвет критической теории в разных научных областях. Картографическая среда начала переосмыслять концепцию Робинсона.

Критическая теория — это междисциплинарный научный подход. Его цель — обнаружить и раскрыть социальные отношения власти и доминирования. Критическая теория зародилась на стыке марксизма и психоанализа в рамках Франкфуртской школы в 1930-х годах, а затем распространилась на другие дисциплины. 

Исследователи начали изучать, как форма картирования влияет на содержание сообщения и как технические возможности и ограничения помогают донести одну информацию и опустить другую. Картографы, вооружившись критической теорией, рассматривали карты как один из инструментов сохранения колониальных режимов.

Историк карт Джон Брайан Харлей применил к дисциплине понятие дискурса (совокупность доступных и недоступных высказываний), а также заявил о возможности его деконструирования. Составление карт, по мнению Харлея, — это не воплощение «абстрактных законов картирования», а реализация политических интересов. «Власть исходит от карт и пронизывает способ их создания», — писал исследователь в статье «Деконструкция карты».

Примеры того, о чем писал Харлей, можно найти в истории колоний. Некоторые границы в Африке проведены как по линейке, а Британия в процессе раздела Индии руководствовалась не географическими, а политическими и религиозными соображениями. Так, после обретения независимости в 1947 году в состав мусульманского Пакистана вошла преимущественно мусульманская Восточная Бенгалия (современный Бангладеш). Она не граничила с «основным» Пакистаном: между ними находилась Индия. Территориальное деление стало не основной, но одной из важных причин войны за независимость Бангладеш. В Европе есть свой пример последствий такой политики: войны на Балканах.

Каприви Стрип — яркий пример произвольного деления границ в колониальную эпоху. Узкая полоса земли в северо-восточной части Намибии, граничащая с Ботсваной, Анголой и Замбией была приобретена Германской Юго-Западной Африкой для обеспечения доступа к реке Замбези (и как потенциальный маршрут к восточному побережью Африки). Однако позже выяснилось, что чиновники забыли о существовании одного из самых большых водопадов в мире (Виктория)
Wikimedia

Французский географ Ив Лакост считал, что карта всегда была фундаментальным инструментом власти: «Карта — это абстракция конкретного положения вещей, которая была задумана и мотивирована практическими (политическими и военными) целями. Это способ репрезентации пространства, который облегчает доминирование и контроль над ним. Картировать — значит служить интересам государственной машины».

Один из примеров критического анализа карты — дискуссия вокруг проекции Меркатора. При переносе объектов со сферы на плоскость приходится использовать одну из проекций. В зависимости от выбранного метода искажается либо форма фигур, либо их масштаб. Цилиндрическая проекция Меркатора позволяет сохранить очертания континентов, поэтому она оказалась удобной для навигации, а к началу XIX века превратилась в самую популярную проекцию на учебных картах. Но территории, близкие к полюсам (Европа, Северная Америка), на этой проекции кажутся в разы крупнее территорий возле линии экватора. Как следствие, Африка и Южная Америка выглядят непропорционально маленькими по сравнению с Европой и Северной Америкой.

Вариант картографической проекции Меркатора
Wikimedia

С 1970-х годов проекцию критиковали за закрепление идеи западного превосходства. В качестве альтернативы активисты предлагают использовать проекцию Галла-Петерса — она сохраняет масштаб территорий, но деформирует их очертания. Несмотря на свой потенциал, проекция Галла так и не стала общепризнанной: на ней континенты выглядят слишком неузнаваемо.

Проекция Галла-Петерса
Wikimedia

Другой силой, выступающей против монопольной государственной картографии, были ситуационисты и французский философ Ги Дебор, который предложил понятие психогеографии. С точки зрения ситуационистов, географические условия в современном городе влияют на эмоции и поведение индивидов (в первую очередь негативно). Способом к пониманию этого процесса для Ги Дебора был дрейф — состояние, в котором человек стремится полностью отдаться влиянию среды и ее случайности. Участники дрейфа использовали карты как инструмент запечатления своих эмоций. Идея создавать карты вне институций, чтобы исследовать свои отношения с пространством, начала становиться все популярнее.

Пример психогеографической карты района Гайд Парк в городе Лидс, Великобритания
Blog S-buck1114

Партизаны контркартографии

За последние 30 лет появилось множество активистских и художественных проектов, которые работают на стыке критической традиции и низового картирования. Они деколонизируют понятие атласа, дают трибуну дискриминируемым голосам, выстраивают через карту собственные отношения с пространством и доказывают, что карты могут рассказывать истории.

Например, в Калифорнии действует коллектив исследователей и художников Guerilla Cartography, в своем названии они подчеркивают протестный характер объединения (guerilla — «партизанская война» по-испански). Коллектив выпустил трилогию атласов об основных человеческих потребностях: воде, еде, убежище. На карте Holy and Unholy spirits along the Ganga («Святые и нечистые духи на Ганге») создатели отметили священные объекты для индуистов, мусульман, сикхов и джайнов и индустриальные объекты, которые загрязняют окружающую среду. Точки пересекаются, святые места оказываются в центрах индустриального загрязнения.

Святые и нечестивые духи вдоль Ганги: карта загрязнений и молитв Бидиши Банерджи и Люка Гиймо в книге «Вода: Атлас», 2017 год

Пример другой возможности контркартографии — проект Queering the map. По пространству гугл-карты расставлены черные указатели. Нажимая на них, читатель видит послания квир-людей по всему миру: «Здесь я вырос и осознал свою идентичность» или «Здесь я встретила свою первую любовь». «Средняя школа для девочек Шахида Маншая, где любовь была для меня привлекательнее, чем любая книга», — так отмечен иранский город Исфахан. Указатели есть в других квирфобных местах мира: в Судане, Узбекистане, Омане, России. С помощью карты люди делают свои истории видимыми, это объединяющий проект, который не дает репрессивным режимам стереть квир-историю.

Французы Atlas of places не создают новые карты, но придумывают, что делать с колониальным картографическим наследием. Коллектив предлагает относиться к картам прошлого как к эстетическим объектам. Для них картография — это в первую очередь визуальное искусство, переплетенное с архитектурой, живописью и кино.

Политическим картам посвящен сборник Not an Atlas («Это не атлас») берлинского объединения orangotango. Инициатива охватывает много тем: постколониализм, миграцию, сексуализированное насилие, сквоттинг, образование и так далее. Один из самых масштабных проектов в сборнике посвящен картированию слепых зон.

Not an Atlas

Кажется, что современные средства позволяют запечатлеть каждую тропинку, не говоря о городах. Тем не менее на картах остается немало белых пятен. Чаще всего это места, которые сложно картографируются из-за географических или политических причин: спорные территории, нелегальные поселения, трущобы. Одно из таких мест — лагерь палестинских беженцев Бурдж Аль-Шемали в Ливане. По состоянию на 2015 год, в лагере было зарегистрировано 20 тысяч человек, но надежных карт самого поселения не было. Это осложняло попытки городского планирования в лагере и мешало его организации. Глава лагеря и международные исследователи стали думать, как этично провести фотосъемку (дроны и аэрофотография ассоциируются у жителей лагеря со слежкой и шпионажем). В итоге картирование было выполнено при помощи воздушного шара. Над созданием аппарата работали молодые люди из поселения.

Сегодня open-source-практики доступны многим, поэтому картографии, какой ее знали в XX веке, больше не существует. Ей на смену пришла развернутая дисциплина, балансирующая между наукой, искусством и активизмом. Картирование до сих пор меняется, и мы наблюдаем далеко не последнее его состояние. Как однажды написал американский картограф и художник Денис Вуд: «Картография мертва (слава богу!). Давайте признаем это. Картография мертва. И давайте поблагодарим нашу удачу, что после большей части столетия картирование, наконец, освобождается от мертвой руки академии».

ИсторияКартыПостколониализм
Дата публикации 02.02

Личные письма от редакции и подборки материалов. Мы не спамим.